19:25 

Sweet Helena
Компот
06.12.2014 в 21:18
Пишет Папа Вальтер:

Мой родной чужой Славянск. Глава 15
Осталось буквально две главы, алилуйя.

15. Перемирие, которого не было

После взятия Ямполя конкретно в нашем районе наступило относительное затишье. Нет, конечно, по вечерам и ночами перестрелка практически не утихала, несмотря на объявленное перемирие.
Сигнальные и осветительные ракеты – это красиво. Как и летящие где-то вдалеке мины. Как салют, только не салют. Дочь наблюдала за этими огоньками как зачарованная, да и я тоже, чего уж тут.
Со стороны война кажется красивой и сложной, как симфония. Со стороны. Но это чувство моментально пропадает, когда ты видишь кресты на песчаных холмах на обочине неподалеку от Красного Лимана. Сколько раз проезжала мимо на маршрутке – и столько же раз сердце обрывалось. Они все погибли за нас, а стоит ли оно того? Стоят ли те жизни жизней злобных бабок, которые едут переоформлять пенсию от хунты и ту самую хунту при этом кроют матом? Стоит ли оно все заплаченной цены? От таких мыслей становилось совсем тошно, особенно ночью, когда дочка спала у меня на руках, а я слушала эту симфонию войны. Артиллерию называют богами войны, да, но у меня были ассоциации с музыкой, с какой-то своеобразной музыкой бытия Донбасса. Чего только не придумается в минуты отчаяния и одиночества…
В Красном Лимане жизнь наладилась совсем, и в ОГА даже начали принимать беженцев. Старики из окрестных сел ринулись переоформлять пенсии, а я решила прозондировать почву на предмет переоформления детских. Два месяца мы жили практически только на помощь друзей, это было стыдно. Но в Лимане развели руками и сказали, что эту проблему они пока решить не могут.
– Сколько вам не выплачивают? Третий месяц? Ну, не полгода же.
Спорить было бесполезно, тем более, эта задерганная тетка точно не была виновата в том, что в Киеве никто так и не продумал, что делать с многочисленными беженцами. Да простят меня государственные мужи всех мастей, но что бы вы делали без волонтеров, которые несколько месяцев спасали десятки тысяч людей от голодной смерти и смерти от неполучения лекарств. Невыплата пенсий и пособий была только вершиной айсберга…
Со временем на блокпостах привыкли к виду моей печальной рожи. Тот паренек с усиками, с которым я повстречалась в ту свою достопамятную поездку на велосипеде, улыбался мне, если выпадало его дежурство.
– Пани снова ездила снимать деньги для своей донечки?
– Так, все так.
И мы улыбались друг другу.
Незадолго до этого одна хорошая донецкая девушка Оля прислала мне в подарок украинский флажок. Мы нашли подходящую палочку, прицепили к ней флажок, флажок на коляску и с ним раскатывали по Райгородку. Кто-то из прохожих плевался нам вслед, кто-то отводил глаза, кто-то улыбался. Сейчас этот флажок занял свое место на окне. И история повторяется: кто-то плюется, завидев его сквозь морозные узоры, а кто-то улыбается.
Поскольку в Райгородке мела полно – только пройди вверх и собирай у подножья старой меловой горы! – я писала на столбах и на асфальте «Слава Україні!». Эти надписи редко доживали до следующего дня. Чаще всего кто-то их затирал, кто-то зачеркивал Украину и дописывал ДНР. Но иногда, очень редко, какой-то смелый человек дописывал «Героям слава!». Человек, кем бы ты ни был, я тебя люблю.
А перемирие продолжалось. Перемирие было всем перемириям перемирие. В Райгородке на Купянке одному из жителей прилетел подарок от ДНР, наверху за «Сарматом» какой-то придурок из ВСУшников устроил пальбу сигнальной ракетой, после чего в одну из двухэтажек прилетел снаряд. В тех же двадцатых числах июня бронированный джип попочленцев пытался прорваться по трассе на Красный Лиман, да там и остался. Перемирие? Нет, не слышали. Разве что авиация перестала летать туда-сюда…
Двадцать четвертого свекровь решила поехать в Славянск и забрать оттуда деда. Я изначально не верила в успех этой затеи. Дед с места трогаться категорически отказывался, мол, если суждено умереть – то умру, если нет – ну зачем дергаться? Ничего у нее не вышло, даже несмотря на перемирие. Движение с Николаевки до Славянска то и дело перекрывали. То доблестные попочленцы минировали, то рыли окопы, то получали обратку от украинской стороны.
Между тем, дома в Славянске у котов закончилась еда, у Макса его лекарства, да и требовалось пополнить запасы консерв. Двадцать шестого муж пришел к нам, на чем свет стоит матеря этих чертовых стрелков. Поймать маршрутку стало сродни выигрышу джек-пота в лотерее. Автобусы или опаздывали, а то и вовсе отменялись рейсы. Узнать точное расписание даже на следующий день и то не представлялась возможным: одна из АТС в Славянске была выведена из строя, а на второй базировались сепаратисты, не давая персоналу исполнять свои обязанности.
То ли на резервном славянском форуме, то ли в магазине я услышала, что в Красном Лимане беженцы могут оформить материальную помощь. Двадцать седьмого мы с мужем уже ехали в Лиман подавать документы. Материальную помощь нашему семейству так и не дали ни в июле, ни в августе, а там мы уже и ждать перестали. Надеюсь, что те, кому деньги были нужны позарез, всё-таки их получили. Многие люди бежали в Красный Лиман в том, что на них было в тот момент. Как раз с такой бабушкой мы столкнулись в центре оказания помощи беженцам, куда нас направили из ОГА. Мы с мужем особо ни в чем не нуждались, поэтому попросили только детские вещи. Эми быстро росла, и многое из привезенных нами вещей оказались ей малы. Обувь в том числе.
– А вам самим точно ничего не надо? – переспросили нас несколько раз.
– Нет, только ребенку, правда, у нас все есть.
В нагрузку нам выдали несколько пакетиков крупы и банку овощного рагу, посетовав, что с детским питанием у них полный швах и со стиральным порошком, который у меня подошел концу. Ну ничего, такая помощь тоже была неоценимой. Тем более, что Эмь уже практически перешла на взрослый стол, хоть и рановато, но куда деваться. Жизнь вносит свои коррективы в любые рекомендации педиатров…
При нас люди приносили вещи, консервацию, прикатывали инвалидные коляски, тащили лекарства – без лишнего пафоса и самодовольства, просто и спокойно. Бабушку, которая пришла в Красный Лиман пешком из Брусино (туда ее довезли окольными путями из Славянска), обули и одели, и даже дали адрес семьи, которая готова принять.
Были и другие, которые хапали все, что видели, как будто последний день живут на этом свете.
– Не набирайте, оставьте и другим людям, – урезонивали волонтеры. Обычно их слушали.
Буквально в тот же день со мной списалась Венда с торума и спросила, нужна ли мне помощь от известного волонтера Виктории Ивлевой. Буквально через неделю у меня уже был порошок и маленькая кастрюлька, без которой я была как без рук. Виктория, я благодарила вас по телефону, но еще раз спасибо. Ваша помощь неоценима. Вы многое сделали для славянцев.
Пока мы решали бытовые вопросы, началось наступление на Рай-Александровку. Перемирие все еще длилось на бумаге, тогда как по факту Губарев и Стрелков вставали в позу а-ля Ленин на броневике и патетически восклицали, что с Киевом теперь не о чем говорить, раз он посмел подписать ассоциацию с ЕС. «Нас не спросили! Нас не уважают!» Киселев в телевизоре пугал местных бабок ужасами войны, началась старая новая песня о фосфорных бомбах, о гуманитарной катастрофе в Славянске. Воды в городе не было практически повсеместно, даже на нашей окраине вода перестала течь из крана. Из аптек работала только благотворительная аптека Петра Дудника, перебои с поставками продовольствия стали еще сильнее. Но в супермаркетах сети «Браво!» (которые принадлежат сыну Штепы) полки пока еще ломились, да и на рынке люди торговали. Макс, кстати, ходил на рынок пешочком за кошачьим кормом, пока еще можно было его там найти.
На самом деле в город привозили гуманитарку, привозили много, вот только для людей доходили жалкие крохи с сепаратистского стола. Я откачусь немного назад, буквально на две недели. Десятого числа Стрелков отдал приказ арестовать Пономарева за разворовывание гуманитарной помощи населению. Впрочем, сам Игорь Иванович показал себя не лучшим организатором. О том, что по выходным на площади дают гуманитарку, знали только приближенные к сепаратистам и живущие в центре. Люди на окраинах вроде той же Черевковки или Соболевки никому не были нужны, зато возле домов этих людей вовсю рылись окопы и расставлялись блиндажи. Славянск начал готовиться к длительной обороне в двадцатых числах. Стрелков строчил истеричные посты о том, что вот прямо сейчас на них едут из Изюма колонны укропских БТРов, но фельдмаршалы, пардон, полковники ФСБ не сдаются, и так далее, и так далее… Пока вата выла и неистовствовала, славянцы, живущие в многоэтажках, срали в пакетики и копили мочу для санитарных нужд, простите за малоаппетитные подробности. Подвоза воды практически не было, очистные стояли, снова начались перебои с хлебом. На блокпостах гнили заминированные сепаратистами мертвецы, на кладбищах на Северном и Смольной множились братские могилы, потому что каждую ночь сепаратисты несли потери из-за обстрелов. Артиллеристы на Карачуне стали внимательнее и аккуратнее.
Перемирие продлили. Двадцать девятого июня Макс собрался домой.
– Идешь со мной?
– Иду с тобой, – я пожала плечами. – Надо забрать оставшиеся документы на дом и мои туфли. Кроссовки почти сдохли, не буду ж я в тапках ходить по поселку.
К тому времени в Славянске «новороссийские риэлторы» под покровительством Стрелка и компании начали отнимать жилье. Отнимали документы на право собственности и вышвыривали владельца на улицу. И попробуй им возрази. Редкие случаи стали совсем не редкими, так что мы справедливо опасались за свой дом. Вдобавок, неподалеку от нас одна дама поселила у себя одного из кадыровцев. Тот – что по пьяной лавочке, что будучи трезвым – мог учудить что угодно. В свое время эта пьяная мразь чуть не подстрелила нас с дочкой, видите ли, ему показалось, что я за ним слежу, раз хожу мимо ее дома несколько раз на день. То, что это единственный удобный для проезда с коляской переулок, ему в голову не приходило, мда… А еще этот урод не любил кошек и периодически их отстреливал. Бродячих собак зато не трогал и веселился, когда одну из старушек с нашей улице сильно подрали. Снова забегу вперед и скажу, что эта мразь сбежала из города в ночь с четвертого на пятое, прихватив сбережения своей зазнобы. Вот вам и герои, защитники угнетенного народа Новороссии…
Это был единственный раз, когда на въезде мои документы никого не заинтересовали. Сепы были злее обычного и походили поведением на среднестатистического фашиста в советских фильмах. Разве что «Шнелль! Шнелль!» не орали.
Семеновка методично превращалась в развалины. Если в прошлый наш приезд психиатрическая больница была с крышей, то теперь у дурки крыши не было. Дурдом без крыши. Почти смешно. На Современной прибавилось разбитых и сожженных машин. Да, ночью сепаратиста приходилось тяжело. И после этого Стрелков говорит, что украинские войска не любили воевать ночью? Тридцать три раза ха.
Мы поехали не домой, а на Артема. Микрорайон Артема был самым цивилизованным на тот момент: там был свет, там лучше всего ловили мобилки и там работал супермаркет «Браво!», что на Молодежке.
– Смотри, вышка наклонилась, – я показала на Карачун. – Вон как криво стоит.
Запечатлеть эту картину я не додумалась, а жаль. Кто ж знал, что я вижу эту вышку в последний раз.
В «Браво!» толпились сепаратисты и шарахающиеся от них гражданские. Сигарет не было, тушенки тоже, зато мы набрали сахара и гречки – самые важные для семьи продукты, ну и ребенкины соки, куда без них. Посмеиваясь над одним придуркаом с автоматом, который чуть не обрушил стенд с шоколадками, мы вышли из супермаркета и устроились на остановке. Маршрутки ходили нечасто, поэтому можно было глазеть на Карачун и проезжающие авто. И тут-то Славянск встретил нас салютом. Со стороны ресторана «Палермо», где в посадке была оборудована огневая точка, на Карачун полетел привет. А с Карачуна практически без промедлений ответили. И началось…
В нашу сторону не ехало ни единой маршрутки, поэтому самым лучшим выходом было рвануть куда подальше и пересидеть обстрел. Не мог же он длиться вечно.
Мы с еще двумя женщинами забежали в нишу между домами, между нами ходил тощий черный кот и жалобно просил жрать. Пока Макс разговаривал с женщинами, я кормила кота сосиской.
– Заебали уже, – ругалась одна. – Стреляют, стреляют, из-за них в интернат несколько раз попадали! Окопы роют, минометы свои ебучие таскают! Позавчера люди встали, сказали не пустим вас больше сюда копать, так их чуть не расстреляли. Мужикам пригрозили, что отправят в Семеновку окопы копать, а женщин чеченцам отдадут!
Я аж рот раскрыла и позабыла про кота. До сих пор сепаратисты еще как-то делали вид, что они тут для «to protect and serve», как говорится. А оно вон как…
В этот момент грохнуло особо сильно, мы выглянули из-за угла и увидели, как со стороны «Палермо» в небо поднимается огромный клуб дыма.
– Интересно, в ресторан или в интернат? – спросила все та же возмущенная женщина.
– Мои соседи ходили к Стрелкову, – сказала вторая, пожилая и в очках, похожая то ли на чиновницу, то ли на учительницу. – Просили убраться из города. Двоих забрали в СБУ, остальных выгнали, дали очередь в небо.
Кот доел сосиску и пошел дальше, то ли клянчить у кого-то другого, то ли каким-то другим кошачьим делам.
Я уже смутно помню, что что-то рассказывала им про Райгородок и Красный Лиман, в которых сейчас хорошо живется без сепов, ведь там работают банки и не стреляют. Они смотрели на нас, как на пришельцев с другой планеты.
– Повезло им, – сказала «учительница».
Интенсивность обстрела начала уменьшаться, и мы решили бежать вниз, на ЦНИЛ. Маршрутки неслись вниз с Лесного, и среди них даже мелькнула белая газелька с наклейкой «13». Мы помчались, перепрыгивая через валяющиеся провода, и все-таки догнали, как раз на ЦНИЛЕ, водитель подождал нас и еще кого-то, кто спешил побыстрее убраться из-под обстрела. Я плюхнулась на свободное сиденье, меня потряхивало, муж стоял рядом, придерживая пакеты у меня на коленях. Хотелось нервно ржать, и я даже хихикнула. А потом я заметила одного из «этих», и язык к небу примерз. Сепарастист, который был буквально наших лет, стоял возле окошка за водительским местом, вокруг него образовалось некоторое пустое пространство. В маршрутке было не протолкнуться, но к нему и его женщине старались близко не подходить. На плече у него была нашивка со спертым флагом Конфедерации, сепар поглядывал на нас исподлобья, будто пытался прочесть мысли. Я поскорее уткнулась мордой в пакет с гречкой, потому что контролировать выражение лица получалось слабо.
В центре не стреляли, и меня слегка поотпустило, хотя в ушах до сих пор шумело. На рынке народ начал набиваться в маршрутку, и сепаратиста с его женщиной потеснили.
– Смотри, куда лезешь! – рявкнул он на какую-то тетку, которая неосторожно задела его пакетом.
– Извините, – та полезла подальше.
– Че ты тут блеешь? – влезла его женщина. – Че ты тут ваще?!
До Черевковки в маршрутке было тихо. На блокпосту на четвертой школе эти двое вышли, и сразу стало легче дышать. А мы доехали до остановки и дальше потащились переулками. Идти рассматривать окрестности не особо хотелось, поэтому шли быстро и молча. На Артема стало еще громче, поэтому я волей-неволей ускоряла шаг и нервно оглядывалась.
Дальше была обязательная программа пребывания дома: горячий обед для деда (который без нас ленился себе готовить и жрал то тушенку с хлебом, то запаривал «мивину»), прополка и полив огорода, летний душ, собрать сумку для меня на завтра и спать до часов семи…
Нас тем летом спасали бочки, в которые мы собирали дождевую воду. И запас воды для готовки, и возможность помыться-постирать, и возможность полить огород, хотя бы огурцы с капустой.
Мы встали раньше, часов в пять, и я предложила погулять по окрестностям, посмотреть, что стало с улицами рядом. Мы прошли по Ставропольской, отметили, что два дома повреждены осколками, асфальт покоцан гусеницами, а у одной из двухэтажек отрезали видеокамеры. Как потом сказала баба Люда, это сделали сепы – чтобы владелец дома не делал записи ночных покатушек Ноны. В соседнем переулке пострадал при пожаре один из домов, там жила турецкая семья. Отца звали Абдула, их дочку Хадижан. Кто-то донес, что они вроде как торгуют травкой, хотя Абдула честный продавец овощей. Сожгли их машину, пострадал дом, снова обрезали видеокамеру. Сами они еле успели выбежать из дома, с документами и телефонами. На Болгарском все было без перемен, на Павленко в одну из двухэтажек попал снаряд, хорошо хоть там никто не жил…
– Что-то мне хреново, пошли в магазин за шоколадкой, – сказал муж.
– Ага, за рошеновской.
«Зефир» не работал, зато работал гэнделик чуть дальше по Ставропольской. Шоколадку мы даже купили, как сейчас помню – «Тирамису» от АВК. Мы съели ее, сидя дома на лавочке
Солнце начало заходить, меня понесло за двор, к нашему «антипутинскому» кружку. Баба Люда смачно рассказывала, как лаялась с одной курвой из поссовета, которая ходила всех переписывать.
– Они потом эти сведения сепаратистам передают, а те в дома пустые вламываются. Поэтому не подписывайте никаких ихних бумаг!
– Поздненько вы, – вздохнула я. – Только сегодня часа в четыре ходили тут, переписывали на получение материальной помощи, обещали деду пятьсот гривен.
– Обещать и я могу, и что?
Мы снова курили, гладили Дымка – котенка бабы Люды, материли Хуйло и Стрелкова, мечтали, что хотя бы в августе-то нас освободят. Сейчас те разговоры кажутся смешными, а тогда они нас всех спасали. Нужно было противостоять давлению, и болтовня была самым простым выходом. А «путинистический» кружок через два дома тоже лузгал семки и вслух мечтал о российских пенсиях. В мечтах бабы Веры те пенсии уже увеличились с десяти тыщ до пятнадцати.
На Высоковольтной кто-то дал очередь, мы прислушались, но поняли, что не в нашу сторону, и продолжили болтовню. А потом в нашу сторону с Карачуна полетели мины, и мы быстро разбежались по домам.
Ужин проходил при свечах, где-то там громыхало, по крыше перестукивали осколки. Я вспоминала хвостовик от мины, который гордо показал дед Саша. «Ось в огороди найшов, ты бач, яка хуйня». «Хуйня» была длиной с мою ладонь и в диаметре сантиметра три в широкой части. И очень-очень тяжелая.
– Я пойду завтра с тобой, – задумчиво сказал муж. – У меня еще отпуск.
– Ну и зашибись, – я была довольна. Все-таки его присутствие обычно сводило неприятности к минимуму, хотя бы на блокпостах. И всё не одной переть эти сумки десять километров пешком.
Ночью спали как убитые, хотя пару раз я просыпалась от того, что Нона где-то рядом. Она стреляла на перекрестке Павленко и Восточного, совсем близко. Но все тело болело, и идти в погреб было лениво.
«Ну и черт с ней, – было последней осознанной мыслью. – Да пошло оно, сколько можно бояться…»
В пять утра мы встали, позавтракали и снова окольными путями зашагали на кольцо. Если неделю назад от мусорных баков просто неприятно несло, то теперь от них воняло, воняло трупной гнилью от убитых собак, воняло гарью. Город окончательно перестал быть похожим на себя, это был словно злобный брат-близнец Славянска из какого-то зазеркалья.
Где-то вдалеке грохнуло.
– Артема, – сказал Макс. – Пошли быстрей.
В семь часов должен был быть николаевский автобус, примерно в это же время – горловский. Мы сидели на остановке, я вертела головой по сторонам и прислушивалась к истеричным воплям тетки, продающей молоко.
– Мы до часу ночи не спали и не пускали их окопы копать! А потом какой-то приехал, автоматом дергал и орал, что всех нас сейчас положит! То их жизни дороже наших! Суки! Ненавижу!
Я ей посочувствовала про себя, но сочувствие моментально пропало, когда она начала поливать грязью украинскую армию.
– И те суки не хотят оставить нас в покое! Мы теперь Донецкая Народная Республика! Пошли они все нахуй с нашей земли!
Проехала хлебовозка, потом «таврия» с дээнэровским флагом. На мобильнике было без десяти семь, ни одного автобуса не было. Я уже начала нервничать, макс тоже. Еще на остановке сидели другие люди, мужчины, им нужно было ехать в Николаевку на работу. С Химика прошла «шестерка» и назад не вернулась. На Комбикормовом и Артема канонада стала еще громче.
Один из мужчин привлек мое внимание свежими бинтами на ноге. Я подумала, что это раненый сепаратист. Но из разговоров стало понятно, что он как-то ехал на работу на велосипеде, а возле совхоза в него стреляли сепаратисты. Слегка задели, а могли ведь и куда повыше стрелять. Мужики материли Стрелкова, та баба снова истерично рассказывала про окопы на Молодогвардейской, ко мне прицепился какой-то грустный пекинес, который требовал есть. Я дала ему кусочек печенья, который он проигнорировал. Зато рыжий кот, который всегда жил на этой остановке и раньше питался в «Авоське», от угощения отказываться не стал.
Мимо через елки прошла колоритная парочка: две девы лет осьмнадцати с колорадскими лентами в волосах с размазанным макияжем и следами ночных непотребств. Я молча плюнула в урну, мужики неодобрительно загалдели – они с девами были знакомы.
– Может, пойдем домой и попытаем счастья в одиннадцать? – я подергала мужа за рукав.
– Я понял, – невпопад сказал Макс. – На Артема стоянка «Пассажира». Скорее всего, их или не выпускают, или выехать не могут. Надо подождать горловский автобус, он будет идти с другой стороны.
Мы снова ждали. Через мост изредка проезжали легковушки. Для понедельника день был слишком тихим. А потом показалась зеленая газель, и я поняла - -вот оно. Газелька полетела на Современную, не заезжая на кольцо, и толпа в шесть или семь человек рванула следом с воплями «А ну стой! Стой, зараза! Тормози же!». Макс говорит, что автобус остановил кто-то и сепов, засевших в блиндаже, может, так оно и было. Меня в тот момент занимала только одна мысль: надо пользоваться шансом, а то не факт, что в одиннадцать мы сможем уехать.
Первые блокпосты проехали нормально, у сепов не было претензий, в кои-то веки мои документы не вызывали подозрения. Но на въезде в Николаевку я чуть не огребла инфаркт. На этот раз подозрительным оказался муж.
– Куда едете?
– В Николаевку.
– А потом?
– В Райгородок.
– А потом?
– В Райгородок, – с каменным лицом отвечал Макс.
Я уже представила во всех красках, что сейчас моего дорогого и любимого мужчину, отца моей дочери вытащат под белы рученьки и отправят в ополчение. Прецеденты были. Ну и встала, готовясь получить прикладом по морде:
– Это мой муж, мы едем к дочери в Райгородок! – и уставилась на прикопавшегося сепа с выражением «а ну рискни тронуть его, сука!».
Водитель горловской маршрутки, очевидно, помнивший меня по прошлому разу, уже ржал в руль, а сеп махнул рукой:
– Проезжайте.
Дальше приключений не было, мы спокойно себе перешли незримую границу между ДНР и Украиной и отправились за дочкой. Кто мог знать, что буквально с завтрашнего дня события начнут развиваться и лететь как снежная лавина? Это был последний день перемирия.



URL записи

@темы: Славянск

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

ღღღ Границы души ღღღ

главная